Вознесённый ввысь и случаем, и спецоперацией – враг революциям, но не провокациям?
Оригинал взят у 
storm100 в Что празднует Владимир Путин
Чтобы власть свою продлить, всех мастей революционеров трэба заклеймить!
storm100 в Что празднует Владимир ПутинРеволюция, которой не должно быть.
Фото: Denis Sinyakov / Reuters
Путин вынес единственный урок из революции 1917 года – слабость наказуема
Столетие Великой Октябрьской революции стало одной из самых заметных памятных дат, причем не только для России, но и в мире. Практически все ключевые СМИ посвятили юбилею крупные репортажи. В России революционная тематика также заполонила информационное пространство: на разных уровнях дата отмечается СМИ, музеями, архивами, университетами, региональными и местными властями – среди субъектов празднования найдется кто угодно, только не Кремль. Нынешний режим занял странную позицию «объективного историка», в голове которого, однако, скрывается главный страх нынешней системы, и это вовсе не страх перед очередной революцией.
Политические ценности как угроза
Любое историческое событие с точки зрения того, как оно воспринимается или отмечается, наделяется ценностным смыслом. Великая французская революция с ее кровавыми последствиями и террором остается в современной Франции временем рождения «свободы, равенства, братства» – девиза, неизменно сохраняющего лицо Франции на протяжении более двух веков, равно как и фундаментальной для правовой системы страны Декларации прав человека и гражданина. В этом – умение народов отделять кровь от уроков, преступления от ценностей, оставлять для потомков только то, что может служить ориентиром для построения более справедливого государства. Именно ценности играют ту самую консолидирующую роль, о которой не устают говорить российские власти. И именно ценности ложатся в основу национальной идеи, формируемой не указами и государственными программами сверху, а самой историей естественным путем.
Однако нынешние мероприятия, приуроченные к столетию революции, начисто исключают выявление отношения власти к участникам событий 17-го года, к произошедшему в целом. Путин не осуждает и не поддерживает ни царскую власть, ни большевиков.
Сергей Нарышкин, один из главных организаторов нынешнего празднования столетия революции, в интервью ТАСС сравнил события 1917 года с Великой французской революцией, что тут же дало основание считать, что вот-вот на суждение публики будут вынесены важные исторические уроки. Но Нарышкин лишь подчеркнул, что российская революция была великой вовсе не в смысле позитивной роли, а с точки зрения «влияния» на мир, говорил он, ни в коем случае не допуская даже намека на вероятность одобрения властью революционных действий большевиков.
Главный смысл нынешних мероприятий, посвященных столетию революции, с точки зрения скрытых исторических комплексов нынешней власти – это не позволить ни обществу, ни каким-либо политическим силам использовать революцию для ценностной мобилизации, это попытка обесценить революцию, но не в контексте лишения ее смысла, а в контексте планомерной, скрупулезной и очень тщательной работы по недопущению появления позитивных ориентиров, способных привести к ценностной консолидации будь то левых или правых, консерваторов или либералов. Какими бы ни были идеологические основы для такой консолидации (демократические или коммунистические), они в любом случае оказываются оппозиционными по отношению к режиму, далеко за пределами абсолютно технократической власти.
Этатизм, покрытый консерватизмом
На это наблюдатели могу возразить – мол, нынешняя власть является не технократической, а идеологически консервативной, что ей дает достаточно оснований скорее осуждать революцию 1917 года. Действительно, общим местом в российской политической публицистике и журналистике стал тезис о консервативности российской власти, причем именно в ценностном контексте. Духовность, традиционные ценности, сильное государство, уважение к субординации, стабильность, суверенитет, элементы изоляционизма, расширение репрессивных функций власти как признак ее дееспособности и т.д. – все это стало частью формируемой квазигосударственной идеологии. Однако консервативный тренд, который, безусловно, имеет место, – не сознательный ценностный выбор Кремля, а скорее инерционное движение режима, попавшего в занос на рубеже 2011–2012 годов. Современный консерватизм власти функционален – он призван создавать систему идентификации «свой – чужой» для опознания опасных внесистемных политических элементов и выполнять коммуникационные функции. Это вынужденная тактика власти, ударившейся в 2012 году в традиционные ценности и пытающейся выявить новые «скрепы» для сплочения расползающегося общества. За консерватизмом власти на протяжении последних лет скрывались приоритеты этатизма, где государство – единственный институт, чьи интересы выше любых других, причем, безусловно, в том смысле, как это понимает Путин и его окружение, часто отождествляющие себя с таким государством.
Именно этатизм, а не консерватизм заставляет Путина «уважать» и царскую Россию, и советский режим, считая события 1917 и 1991 годов катастрофическими для страны; презирать слабую власть, допустившую развал государства; рационально прагматично относиться и к итогам Октябрьской революции, где советская власть реабилитируется в глазах Путина благодаря восстановлению (читай спасению) разрушенной государственности. В этом смысле Путина легко представить и революционером, допускающим силовой захват власти там, где политические элиты оказались безответственными политическими импотентами.
Слабость наказуема
Отправной точкой в восприятии революции 1917 года является глубочайшее презрение к государству, которое не способно не только удержать власть, но и исключить все предпосылки к революционным бунтам. Российский лидер наверняка не раз ставил себя на место Николая II, анализируя, могло ли тогда государство предотвратить катастрофу. «Революция не должна была состояться» – именно эта установка правит отношением к событиям 1917 года. Сильная власть, консолидация общества, ответственные элиты – как мантру повторяют Путин, Нарышкин, Матвиенко и прочие. Годовщина столетия Октябрьской революции выглядит надгробием на могиле государства, оказавшегося политически недееспособными.
Путин усвоил этот урок – слабость наказуема, а враги найдутся и среди маргиналов, чьи возможности государство в начале XX века недооценивало. Именно поэтому президент всегда с большим интересом и пониманием относится к политике спецслужб, выявляющих скрытых, маргинальных, радикализированных элементов на политической периферии как потенциальную угрозу государственной стабильности.
Но Владимир Путин боится не революции и не оппозиции, не Навального и не коммунистов и даже не либеральной интеллигенции с ее прозападными замашками. Он также не боится, вопреки распространенному мнению, заговора среди своего окружения. Путин боится слабости государства, которое дрогнет в момент массовых протестов и не решится стрелять, которое будет не в состоянии диктовать свою волю распоясавшемуся меньшинству, которое проявит слишком много гибкости перед иностранными партнерами, которое окажется не в силах выживать в условиях ограниченности ресурсов.
И Октябрьская революция – большое историческое послание, которое он старается расшифровать, инициировав эту кампанию по «раскрытию правды». Но не стоит обольщаться: не ту правду ищет российская власть (ей не нужно изучение репрессий, преступлений, раскрытие террора с обеих сторон). Путин ищет причины слабости государства, правящих элит в кризисные периоды, очевидно проецируя это на сегодняшний-завтрашний день. На этом фоне регулярно повторяемые тезисы о преодоленном расколе внутри российского общества приобретают совсем иной смысл – девальвировать весь ценностный ряд революционного периода (от крайне левых до крайне правых), обеспечив лояльность населения государству вне идеологических рамок, на базе чистого этатизма.
Татьяна Становая
Руководитель аналитического департамента Центра политических технологий
November 08, 2017
This entry was originally posted at https://personalviewsite.dreamwidth.org/4206513.html. Please comment there using OpenID.
Фото: Denis Sinyakov / Reuters
Путин вынес единственный урок из революции 1917 года – слабость наказуема
Столетие Великой Октябрьской революции стало одной из самых заметных памятных дат, причем не только для России, но и в мире. Практически все ключевые СМИ посвятили юбилею крупные репортажи. В России революционная тематика также заполонила информационное пространство: на разных уровнях дата отмечается СМИ, музеями, архивами, университетами, региональными и местными властями – среди субъектов празднования найдется кто угодно, только не Кремль. Нынешний режим занял странную позицию «объективного историка», в голове которого, однако, скрывается главный страх нынешней системы, и это вовсе не страх перед очередной революцией.
Политические ценности как угроза
Любое историческое событие с точки зрения того, как оно воспринимается или отмечается, наделяется ценностным смыслом. Великая французская революция с ее кровавыми последствиями и террором остается в современной Франции временем рождения «свободы, равенства, братства» – девиза, неизменно сохраняющего лицо Франции на протяжении более двух веков, равно как и фундаментальной для правовой системы страны Декларации прав человека и гражданина. В этом – умение народов отделять кровь от уроков, преступления от ценностей, оставлять для потомков только то, что может служить ориентиром для построения более справедливого государства. Именно ценности играют ту самую консолидирующую роль, о которой не устают говорить российские власти. И именно ценности ложатся в основу национальной идеи, формируемой не указами и государственными программами сверху, а самой историей естественным путем.
Однако нынешние мероприятия, приуроченные к столетию революции, начисто исключают выявление отношения власти к участникам событий 17-го года, к произошедшему в целом. Путин не осуждает и не поддерживает ни царскую власть, ни большевиков.
Сергей Нарышкин, один из главных организаторов нынешнего празднования столетия революции, в интервью ТАСС сравнил события 1917 года с Великой французской революцией, что тут же дало основание считать, что вот-вот на суждение публики будут вынесены важные исторические уроки. Но Нарышкин лишь подчеркнул, что российская революция была великой вовсе не в смысле позитивной роли, а с точки зрения «влияния» на мир, говорил он, ни в коем случае не допуская даже намека на вероятность одобрения властью революционных действий большевиков.
Главный смысл нынешних мероприятий, посвященных столетию революции, с точки зрения скрытых исторических комплексов нынешней власти – это не позволить ни обществу, ни каким-либо политическим силам использовать революцию для ценностной мобилизации, это попытка обесценить революцию, но не в контексте лишения ее смысла, а в контексте планомерной, скрупулезной и очень тщательной работы по недопущению появления позитивных ориентиров, способных привести к ценностной консолидации будь то левых или правых, консерваторов или либералов. Какими бы ни были идеологические основы для такой консолидации (демократические или коммунистические), они в любом случае оказываются оппозиционными по отношению к режиму, далеко за пределами абсолютно технократической власти.
Этатизм, покрытый консерватизмом
На это наблюдатели могу возразить – мол, нынешняя власть является не технократической, а идеологически консервативной, что ей дает достаточно оснований скорее осуждать революцию 1917 года. Действительно, общим местом в российской политической публицистике и журналистике стал тезис о консервативности российской власти, причем именно в ценностном контексте. Духовность, традиционные ценности, сильное государство, уважение к субординации, стабильность, суверенитет, элементы изоляционизма, расширение репрессивных функций власти как признак ее дееспособности и т.д. – все это стало частью формируемой квазигосударственной идеологии. Однако консервативный тренд, который, безусловно, имеет место, – не сознательный ценностный выбор Кремля, а скорее инерционное движение режима, попавшего в занос на рубеже 2011–2012 годов. Современный консерватизм власти функционален – он призван создавать систему идентификации «свой – чужой» для опознания опасных внесистемных политических элементов и выполнять коммуникационные функции. Это вынужденная тактика власти, ударившейся в 2012 году в традиционные ценности и пытающейся выявить новые «скрепы» для сплочения расползающегося общества. За консерватизмом власти на протяжении последних лет скрывались приоритеты этатизма, где государство – единственный институт, чьи интересы выше любых других, причем, безусловно, в том смысле, как это понимает Путин и его окружение, часто отождествляющие себя с таким государством.
Именно этатизм, а не консерватизм заставляет Путина «уважать» и царскую Россию, и советский режим, считая события 1917 и 1991 годов катастрофическими для страны; презирать слабую власть, допустившую развал государства; рационально прагматично относиться и к итогам Октябрьской революции, где советская власть реабилитируется в глазах Путина благодаря восстановлению (читай спасению) разрушенной государственности. В этом смысле Путина легко представить и революционером, допускающим силовой захват власти там, где политические элиты оказались безответственными политическими импотентами.
Слабость наказуема
Отправной точкой в восприятии революции 1917 года является глубочайшее презрение к государству, которое не способно не только удержать власть, но и исключить все предпосылки к революционным бунтам. Российский лидер наверняка не раз ставил себя на место Николая II, анализируя, могло ли тогда государство предотвратить катастрофу. «Революция не должна была состояться» – именно эта установка правит отношением к событиям 1917 года. Сильная власть, консолидация общества, ответственные элиты – как мантру повторяют Путин, Нарышкин, Матвиенко и прочие. Годовщина столетия Октябрьской революции выглядит надгробием на могиле государства, оказавшегося политически недееспособными.
Путин усвоил этот урок – слабость наказуема, а враги найдутся и среди маргиналов, чьи возможности государство в начале XX века недооценивало. Именно поэтому президент всегда с большим интересом и пониманием относится к политике спецслужб, выявляющих скрытых, маргинальных, радикализированных элементов на политической периферии как потенциальную угрозу государственной стабильности.
Но Владимир Путин боится не революции и не оппозиции, не Навального и не коммунистов и даже не либеральной интеллигенции с ее прозападными замашками. Он также не боится, вопреки распространенному мнению, заговора среди своего окружения. Путин боится слабости государства, которое дрогнет в момент массовых протестов и не решится стрелять, которое будет не в состоянии диктовать свою волю распоясавшемуся меньшинству, которое проявит слишком много гибкости перед иностранными партнерами, которое окажется не в силах выживать в условиях ограниченности ресурсов.
И Октябрьская революция – большое историческое послание, которое он старается расшифровать, инициировав эту кампанию по «раскрытию правды». Но не стоит обольщаться: не ту правду ищет российская власть (ей не нужно изучение репрессий, преступлений, раскрытие террора с обеих сторон). Путин ищет причины слабости государства, правящих элит в кризисные периоды, очевидно проецируя это на сегодняшний-завтрашний день. На этом фоне регулярно повторяемые тезисы о преодоленном расколе внутри российского общества приобретают совсем иной смысл – девальвировать весь ценностный ряд революционного периода (от крайне левых до крайне правых), обеспечив лояльность населения государству вне идеологических рамок, на базе чистого этатизма.
Татьяна Становая
Руководитель аналитического департамента Центра политических технологий
November 08, 2017
This entry was originally posted at https://personalviewsite.dreamwidth.org/4206513.html. Please comment there using OpenID.
Чтобы власть свою продлить, всех мастей революционеров трэба заклеймить!